Я не был у бабушки три года. Стало стыдно, бросил все дела - и вот я у нее. Жива моя курилка! Но стала совсем махонькой и сухонькой, как птичка. И будто птичка, часто-часто клюет тяпкой огород. Мы обнялись, она захлюпала носом.
- Ох, не могу разогнуться… радикулит треклятый…
Я сказал:
- Пошли в дом. Я тебе гостинцы привез.
- Ой, погоди, внучок. Надо картоху дотяпать.
- Успеется.
- Что ты! Накажут.
- Кто?
- А хоть матушка Ефросинья. Настоятельница наша.
Я глянул на тот, высокий берег реки. Знаменитый женский монастырь летел по воде, словно белый корабль под золочеными парусами.
- Бабуль, ты что, теперь на них пашешь?
- Все на них ишачим.
- Как все?
- Вся наша деревня. Отошли мы обители вместе с землицей, какая до революции была монастырской.
- Выходит, ты теперь крепостная?
- Они взяли землю, а ты иди на все четыре стороны. Не могу я без землицы и своего дома! Враз помру.
- Значит, опять колхоз?
- Что ты! В колхозе за палочки горбатились.
- А теперь за крестики.
- Не скажи. Обитель кормит. Три раза в день. И скоромное дают, коль поста нету. Только что-то постов больно много.
По мосту на хорошей скорости пролетел огромный джип, резко тормознул рядом с нами. Пыль накрыла нас плащаницей.
-Сама, - шепнула бабушка. - Матушка Ефросиния.
Из джипа вышла дородная дама в строгих черных одеяниях, сшитых, сразу видно, хорошим кутюрье. Сама за рулем. Бабушка на коленях припала к ее руке в кольцах и перстнях.
- Пошто урок не выполнила, Матрена? - строго вопросила хозяйка. - Тебе как наказывали? К вечеру выйти по делянке к реке. А ты все у своего плетня топчешься.
Она ткнула посохом в сорняк.
- Слаба я стала. Прости, матушка.
- Бог простит.
Наконец метнула взгляд в мою сторону, будто тяжелый камень.
- Кто таков? Мне с колокольни доложили - чужим духом пахнет. Приехала удостовериться.
Я съязвил:
- Да у вас на колокольне не звонарь, а милиционер.
- Угадал. Бывший мент. А ты, отрок, пошто в наши палестины?
- Унучек мой. Гостинец привез.
- А, журналюга! Продажный. Бери тяпку в руки и старухе в помощь.
Бабушка заохала:
- Да мне бы его сперва покормить с дороги.
- Вечером. Аппетит будет лучше. Приходите к нам на трапезу. Нынче у нас белуга с грибами.
Я не выдержал:
- Матушка Ефросиния, это что же, вы барщину возродили?
- Какую такую барщину? Три дня она хлопочет на монастырь, три на себе. Один выходной.
- А землю вы у нее оттяпали?
- Лукавишь! Мы не изверги. Полисадник ее, гумно ее…
- А сорок соток бывшего колхоза?
- За них ей у реки полоску прирезали.
- На берегу один песок! Пляж! - воскликнул я.
- Зато солнечная сторона. Можно красный виноград выращивать, а монастырь закупит на кагор, дабы верующих причащать. Саженцы я дам. Французские. Такой барыш тебе и в городе не снился. Держись, сын мой, за обитель, не пропадешь. Кстати, мне нужен референт по связям с прессой. Интервью замучили. Пойдешь?
Я все больше свирепел.
- Я в газете дам статью про вашу барщину.
Матушка расхохоталась, продемонстрировав прекрасные, как у кинозвезды, зубы.
Я чуть было не спросил адрес ее дантиста.
И укатила. Мой птенчик запричитал:
- Ой, беда! Теперьча за дерзость еще денек барщины подкинет.
- А на конюшне не выпорет? И такое бывает?
- Токмо алкашей да воришек. Они думают, что у нас все еще колхоз. А тут не балуй.
Статью я так и называл: «Монастырская барщина». Редакции шарахались от нее, как черт от ладана, едва удалось пристроить в одну маленькую газету, которая сама дышала на ладан. Ее редактор, мой старый приятель, сдался не сразу.
- Ладно, рискну. Беги за бутылкой.
В общем, с грехом пополам статья вышла в свет. Тираж был крошечный, но газетка пошла по рукам, ее ксерили, множили, передавали из рук в руки, даже читали по зарубежному радио.
Наш митрополит рассвирепел, как царь Ирод, созвал епархиальный совет, где меня быстренько предали анафеме. Я сперва только посмеивался, дескать, в хорошую компанию попал - Лев Толстой, Стенька Разин, Емелька Пугачев, отец Аввакум…
О, как я ошибался, полагая, что анафема - тьфу, пустяки. Неприятности посыпались градом на мою голову. Сперва у меня украли машину, потом у бабули в деревне сдохла корова, дочка нахватала двоек по основам религии, я сломал себе руку на ровном месте, а главное - потерял интерес к футболу. Я крепенько задумался: что это? Анафема или совпадение? С этим вопросом поплелся к архипастырю на прием. Владыка Ювеналий даже не поднялся навстречу.
- А! Притча во языцех! Заблудшая овца.
Он нацелился в меня крашеной рыжей бородой и насупил огромные седые брови. Глаза метали молнии, как в Содом и Гоморру.
- Ваше преосвященство, по какому праву вы предали меня анафеме?
- А ты не богохульствуй!
- Так я атеист.
- Нынче атеист, а вчера верующий.
- Я вообще не крещеный.
- Откуда ведомо? Тогда тайком крестили. Темна вода в облацех.
- Родители были убежденными коммунистами.
- Мда… И чего же ты теперь от меня вожделеешь?
- Снимите анафему.
- Анафема - это тебе не выговор по партийной линии: дали - сняли. Это на небесах бюро решает. Покайся публично!
- Владыка, как же атеист может каяться?
- А ты окрестись.
- Не желаю.
Молодые, здоровые монахи схватили меня за шкирку. Одним ударом сбили в купель. Вода была ледяная.
- Ой! - завопил я. - Добавьте горяченькой.
- Закаляйся!
Я сделал попытку вынуть голову из воды, но мощная рука держала ее там, пока не пошли пузыри. Мое сопротивление ослабло.
- Поздравляю, сын мой! Теперь ты крещенный. Анафема узаконена. Катись на все четыре стороны.
Говорят, сила в правде, а не в силе. Я решил идти до конца. А как? У той газетки власть отобрала лицензию, а редактора отправила лечиться от алкоголизма в Оптину пустынь. Темной ночью я, будто Лютер, прибил к дверям церкви воззвание из 95 пунктов. Первый постулат гласил: «Чем дальше от церкви, тем ближе к Богу» Второй сообщал, что местная власть приватизировала Христа на вверенной ей территории. Еще пункт призывал церковь убрать руки от государства, а государство от церкви. Далее я предостерегал паству: заставь дурака Богу молиться, он и лоб пробьет. Берегите лбы! - призывал я.
Меня проклинали в церквях, как еретика. В воздухе запахло костром. В один прекрасный весенний день за мной приехала четверка молодых парней, на телеге, запряженной в худую, костлявую, еле живую лошадь.
- Кто вы? – спросил я.
- Аз есмь православные комсомольцы.
- Родная инквизиция! - воскликнул я.
Они остригли меня на голо, раздели по пояс, надели на спину тяжеленные чугунные вериги, на грудь повесили табличку «еретик, масон и педерас». Мы поехали. Сами они сели на солому, а мне велели стоять, ибо такова традиция. Чтобы скоротать дорогу, я читал книжку в красной обложке. Фэнтези. Называется - Конституция Российской федерации.
Площадь уже была полна народу и гудела, как в первомайский праздник. Ухал оркестр. Бойко торговали пивом и фисташками. Где раньше висел транспарант: «Слава партии!», теперь красовались «Слава Богу!» В толпе я заметил свою бабушку. Я послал ей воздушный поцелуй, слезы из ее глаз брызнули, как у Девы Марии.
Лошадка доплелась до большого костра. Я ахнул. Это был городской вечный огонь в честь павших на поле брани.
Комсомольцы толкнули меня в пламя. Прежде чем меня охватили огненные языки, я услышал, голос моей бабушки:
- Внучек, а ведь ты крещеный… Я тайком от папки и мамки
- И столько лет ты молчала?!
- Боялась.
И вдруг сразу огонь погас, даже штаны не обгорели. Я прошептал:
- Спасибо тебе, Господи…
- В чем дело? – загремел бас иерарха. - Голову оторву!
Забегали одетые в комбинезон рабочие. Заорали:
- Газ кончился, твою мать!
- А куда он подевался, вашу мать?!
- Куда, куда! Продали за границу.